Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Самозверь

Нулевой контакт



Чем дольше наблюдаю за развитием всемирной паники и за тем, как люди, которых я считал взрослыми интеллектуалами, превращаются в испуганных галдящих детей, тем больше осознаю, что все сценарии первого контакта с инопланетянами, придуманные фантастами и уфологами, слишком оптимистичны.
promo apervushin february 20, 2017 13:40 15
Buy for 100 tokens
Работа над «Гагариным» закончена. Вчера отправил файл с вычитанным текстом в издательство. Получилось 1 439 019 знаков с пробелами, то есть 36 авторских листов — на 11 листов больше, чем планировали. Окончательный состав: Предисловие Часть 1. Простая советская семья Глава…
Мир фантастики

ВЕЧНО АКТУАЛЬНОЕ



Кто-то в другом конце зала крикнул звонким тенором:
— Товарищи! Слыхали? Семнадцатого «Молния» уходит в Первую Межзвездную!
Зал зашумел. Из-за соседнего столика встали трое с Командирского факультета и торопливо пошли на голос.
— Асы пошли на пеленг, — сказал Малышев, провожая их глазами.
— Я человек простой, простодушный, — сказал вдруг Панин, наливая в стакан томатный сок. — И вот чего я все-таки не могу понять. Ну к чему нам эти звезды?
— Что значит — к чему? — удивился Гургенидзе.
— Ну, Луна — это стартовая площадка и обсерватория. Венера — это актиниды. Марс — фиолетовая капуста, генерация атмосферы, колонизация. Прелестно. А звезды?
— То есть, — сказал Малышев, — тебе не понятно, зачем Ляхов уходит в Межзвездную?
— Урод, — сказал Гургенидзе. — Жертва мутаций.
— Вот послушайте, — сказал Панин. — Я давно уже думаю об этом. Вот мы — звездолетчики, и мы уходим к УВ Кита. Два парсека с половиной.
— Два и четыре десятых, — сказал Кондратьев, глядя в стакан.
— Летим, — продолжал Панин. — Долго летим. Пусть там даже есть планеты. Высаживаемся, исследуем, трали-вали семь пружин, как говорит мой дед.
— Мой дед — эстет, — вставил Гургенидзе.
— Потом мы долго летим назад. Мы старые и закоченевшие, и все перессорились. Во всяком случае, Сережка ни с кем не разговаривает. И нам уже под шестьдесят. А на Земле тем временем, спасибо Эйнштейну, прошло сто пятьдесят лет. Нас встречают какие-то очень моложавые граждане. Сначала все очень хорошо: музыка, цветочки и шашлыки. Но потом я хочу поехать в мою Вологду. И тут оказывается, что там не живут. Там, видите ли, музей.
— Город-музей имени Бориса Панина, — сказал Малышев. — Сплошь мемориальные доски.
— Да, — продолжал Панин. — Сплошь. В общем, жить в Вологде нельзя, зато — вам нравится это «зато»? — там сооружен памятник. Памятник мне. Я смотрю на самого себя и осведомляюсь, почему у меня рога. Ответа я не понимаю. Ясно только, что это не рога. Мне объясняют, что полтораста лет назад я носил такой шлем. «Нет, — говорю я, — не было у меня такого шлема». — «Ах как интересно! — говорит смотритель города-музея и начинает записывать. — Это, — говорит он, — надо немедленно сообщить в Центральное бюро Вечной Памяти». При словах «Вечная Память» у меня возникают нехорошие ассоциации. Но объяснить это смотрителю я не в состоянии.
— Понесло, — сказал Малышев. — Ближе к делу.
— В общем, я начинаю понимать, что попал опять-таки в чужой мир. Мы докладываем результаты нашего перелета, но их встречают как-то странно. Эти результаты, видите ли, представляют узкоисторический интерес. Все это уже известно лет пятьдесят, потому что на УВ Кита — мы, кажется, туда летали? — люди побывали после нас уже двадцать раз. И вообще построили там три искусственные планеты размером в Землю. Они делают такие перелеты за два месяца, потому что, видите ли, обнаружили некое свойство пространства-времени, которого мы не понимаем и которое они называют, скажем, тирьямпампацией. В заключение нам показывают фильм «Новости дня», посвященный водружению нашего корабля в Археологический музей. Мы смотрим, слушаем...
— Как тебя несет, — сказал Малышев.
— Я человек простодушный, — угрожающе сказал Панин. — У меня фантазия разыгралась...
— Ты нехорошо говоришь, — сказал Кондратьев тихо.
Панин сразу посерьезнел.
— Так, — сказал он тоже тихо. — Тогда скажи, в чем я неправ. Тогда скажи все-таки, зачем нам звезды.
— Постойте, — сказал Малышев. — Здесь два вопроса. Первый — какая польза от звезд?
— Да, какая? — спросил Панин.
— Второй вопрос: если польза даже есть, можно ли принести ее своему поколению? Так, Борька?
— Так, — сказал Панин.
Он больше не улыбался и смотрел в упор на Кондратьева. Кондратьев молчал.
— Отвечаю на первый вопрос, — сказал Малышев. — Ты хочешь знать, что делается в системе УВ Кита?
— Ну, хочу, — сказал Панин. — Мало ли что я хочу.
— А я очень хочу. И если буду хотеть всю жизнь и если буду стараться узнать, то перед кончиной своей — надеюсь, безвременной, — возблагодарю бога, которого нет, что он создал звезды и наполнил мою жизнь.
— Ах! — сказал Гургенидзе. — Как красиво!
— Понимаешь, Борис, — сказал Малышев. — Человек!
— Ну и что? — спросил Панин, багровея.
— Все, — сказал Малышев. — Сначала он говорит: «Хочу есть». Тогда он еще не человек. А потом он говорит: «Хочу знать». Вот тогда он уже Человек. Ты чувствуешь, который из них с большой буквы?
— Этот ваш Человек, — сердито сказал Панин, — еще не знает толком, что у него под ногами, а уже хватается за звезды.
— На то он и Человек, — ответил Малышев. — Он таков. Смотри, Борис, не лезь против законов природы. Это от нас не зависит. Есть закон: стремление познавать, чтобы жить, неминуемо превращается в стремление жить, чтобы познавать. Неминуемо! Познавать ли звезды, познавать ли детские души...
— Хорошо, — сказал Панин. — Пойду в учителя. Детские души я буду познавать для всех. А вот для кого ты будешь познавать звезды?
— Это второй вопрос, — начал Малышев, но тут Гургенидзе вскочил и заорал, сверкая белками:
— Ты хочешь ждать, пока изобретут твою тирьямпампацию? Жди! Я не хочу ждать! Я полечу к звездам!
— Вах, — сказал Панин. — Потухни, Лева.
— Да ты не бойся, Боря, — сказал Кондратьев, не поднимая глаз. — Тебя не пошлют в звездную.
— Почему это? — осведомился Панин.
— А кому ты нужен? — закричал Гургенидзе. — Сиди на лунной трассе!
— Пожалеют твою молодость, — сказал Кондратьев. — А для кого мы будем познавать звезды... Для себя, для всех. Для тебя тоже. А ты познавать не будешь. Ты будешь узнавать. Из газет. Ты ведь боишься перегрузок.
— Ну-ну, ребята, — встревоженно сказал Малышев. — Спор чисто теоретический.
Но Сережа чувствовал, что еще немного — и он наговорит грубостей и начнет доказывать, что он не спортсмен. Он встал и быстро пошел из кафе.
— Получил? — сказал Гургенидзе Панину.
— Ну, — сказал Панин, — чтобы в такой обстановке остаться человеком, надо озвереть.
Он схватил Гургенидзе за шею и согнул его пополам. В кафе уже никого не было, только у стойки чокались томатным соком трое асов с Командирского факультета. Они пили за Ляхова, за Первую Межзвездную.

Аркадий и Борис Стругацкие
«Почти такие же»
Гроза

Есть такое мнение...

На Фантлабе появились две новые рецензии на моего "Почтальона сингулярности". Обе весьма жесткие. Рекомендую к прочтению тем, кто читал и помнит саму повесть. Они служат хорошим примером того, как у автора не всегда получается достучаться до читателя -- то, что автор считает достоинствами своего текста, другой человек может счесть недостатком.

Нил Аду "Кубики, ракеты, пришельцы": http://fantlab.ru/blogarticle7964
Некоторые литературные приёмы, (если не большинство из них), стали настолько привычными, так примелькались, что об их смысле уже не задумываешься. Как, допустим, никто не удивляется звезде на верхушке новогодней ёлки. Нет, она вовсе не обязательна, можешь для разнообразия какой-нибудь шпиль туда нахлобучить. Выбирай, как больше нравится. Но никому, кроме, разве что, ребёнка, и в голову не придёт спросить: а зачем она там?

Точно такая же история с двойными названиями произведений. Они давно уже воспринимаются как лёгкий, без перегибов, авторский выпендрёж. А о том, что используемый в них союз «или» подразумевает необходимость выбора одного из вариантов, все и думать забыли. Я бы и сейчас не вспомнил, если бы сама повесть Антона Первушина меня перед этим выбором не поставила. Что для меня важнее в тексте — «вертячки», «помадки», «чушики», то есть, разговор о проблеме коммуникации, взаимопонимания между людьми, или «почтальон сингулярности», то есть, разгадка тайны пришельца из будущего?

И по всему выходит, что важнее чушики. Именно эта, очевидно, не главная сюжетная линия выделяет повесть Первушина из массы подобной продукции, позволяет говорить о ней как о серьёзном, умном, достойном внимания произведении. Возможно, установление контакта — вообще наиглавнейшая проблема, как в жизни, так и в литературе. Потому что порой бывает нелегко понять не только ребёнка, страдающего синдромом Дауна, не только путешественника во времени, но и обычного, даже близко знакомого тебе человека. Например, собственного мужа, как неоднократно происходило с героиней повести, Людмилой Сергеевной. Может, она потому и стала работать с больными детьми, что результата здесь добиться, конечно, сложнее, зато и ошибки, разочарования случаются намного реже.

Да и автору с читателем приходится немало потрудиться, чтобы прийти к взаимопониманию. Мы слишком привыкли полагаться на силу слова, не учитывая то обстоятельство, что слово — это всего лишь абстракция. Вроде бы всё просто: кактус — это растение, это растение — кактус. А если, предположим, твой собеседник никогда не видел кактуса и не знает слова «растение»? Как быть тогда?

Или возьмём другой пример: любителю фантастики не нужно долго объяснять, что такое «бластер» или «джамп». А вдруг книга попадёт в руки неподготовленному человеку? Для него эти слова ничем не отличаются от «ража» и «кыша». И можно ли быть уверенным в том, что он правильно поймёт замысел автора, для выражения которого требуется несравнимо большее количество слов, да и те не всегда помогают? Увы, автор не может подойти к каждому читателю и сказать: «Это мои вертячки, а как выглядят твои вертячки?» Здесь больше надежды не на слова и рассуждения, а на эмоции, сопереживание, сочувствие. И в середине повести автор всё-таки устанавливает контакт с читателем, точно так же, как Людмила Сергеевна с Асем. Пусть ненадолго, пусть в конце всё с треском разваливается, но ведь было же это ощущение взаимного понимания. И, может быть, не случайно эти контакты обрываются практически одновременно.

Да, чтобы не забыть — вдруг больше нигде к месту не придётся — с какого-то момента читатель забывает, что на самом деле Ась вовсе не маленький ребёнок, а здоровенный детина, атлет и красавец. И в другом контексте автору следовало бы за это попенять. Но здесь, наоборот, такую забывчивость можно посчитать авторской удачей. Ведь Людмила Сергеевна тоже искренне считает Ася больным, несчастным ребёнком. И Архангельского, в конце концов, заставляет думать о пришельце так же. Она механически переносит на него приёмы, приводившие к нужному результату в её прежней деятельности, не делая поправок на необычность нового пациента. Что в итоге и приводит к трагической ошибке.

Тем не менее, для меня по-прежнему остаётся загадкой, что же побудило Антона Первушина закончить повесть именно так, как он её закончил. Нередко приходящее в таких случаях на ум подозрение, что вместо автора рукопись дописывал его любимый пёс Шарик, на этот раз пришлось отбросить. Финал явно не взят с потолка, не высосан в муках из пальца с одной незамысловатой целью — удивить, застать врасплох читателя. Нет, он закономерен, он логично вытекает из тех вводных данных, которые нам предоставил автор. Допустим, это не единственно возможное решение задачи, но наиболее вероятное. И всё равно непонятно, почему даже в рамках этого финала автор выбрал наиболее дешёвый, трэшевый вариант. Неужели современный писатель-фантаст уже не может обойтись без костылей «динамично развивающегося сюжета»? Сомневаюсь, чтобы ему самому нравилось так ходить. Тогда почему же он не сопротивляется этим «веяниям времени»? 

А, собственно, с чего я взял, что не сопротивляется? Доступными ему в данный момент средствами — ядовитым сарказмом. Разве не слышен он, например, в том, как пришелец представляется героине: «Порфирий Соколов. Майор-ас Ракетной авиации имени Естествосвятого маршала Жукова»? А радость Архангельского по поводу того, что будущее у нас всё-таки существует, что там есть, по крайней мере, космонавты. Русские космонавты. Разве не оборачивается она злой насмешкой? Ага, космонавты-дауны, не способные связать и двух слов. И даже когда пришелец показал свою истинную сущность, всё той же горькой усмешкой отдаёт вопрос Людмилы: «Ты искусственный интеллект?»

Да уж, интеллект из пришельца так и зафонтанировал. Двигательная активность, правда, действительно резко увеличилась, зато словарный запас обогатился не значительно. Лично я между «Ась, да. Мама, хорошо» и «Баба, дура, убью» особой разницы не вижу. Ведёт себя герой-космонавт по-прежнему как ребёнок, только научившийся играть в войну. Очень хорошо научившийся, лучше, чем в кубики. Майор Соколов сам признаётся, что он такой же, как мы. И лишь вскользь упоминает о каких-то умниках, которые во всём разберутся.

Вовсе ведь не обязательно, чтобы со временем всё человечество эволюционировало в новый биологический вид. Достаточно небольшой его части. Например, тех, кто имеет непосредственное отношение к компьютерным технологиям. А все прочие могут остаться прежними, с небольшими косметически-генетическими изменениями. Мясо первого рода — безмозглые дауны-носители, и мясо второго рода — бессмертные асы-лётчики. А где-то вдали от битв, в бункерах, а может, и вовсе в виртуальности, скрываются немногочисленные настоящие хозяева жизни — умники. Вполне возможный вариант, только больно уж это всё напоминает пародию на фантастический боевик.

Но тогда, значит, и про поиски взаимопонимания автор тоже говорил не всерьёз? И про страх человека перед будущим? Нельзя же начать повесть за здравие, а заканчивать за упокой. Или всё-таки можно? Что если я опять лезу со своими чушиками в чужой замысел? Но в таком случае, получается, что мы опять вернулись к проблеме взаимопонимания автора и читателя.

Оборвался контакт, и приходится начинать с самого начала, с азов. Кубики мне понравились, а вот ракеты уже как-то не очень. Нужно заново искать точки соприкосновения. Чушики нужны… помадки… вертячки…

zmey-uj : Антон Первушин «Почтальон сингулярности» http://fantlab.ru/work187121#response146552
Повесть скорее не понравилась. Финал, который ставит все с ног на голову — единственный плюс.

Самая главная претензия — к характеру Людмилы. Казалось бы, женщина тертая-перетертая: аборт в четырнадцать лет, разгульная жизнь, гонорея, за которую «били и чуть не убили», издевательства мужа (третьего), чудесное спасение благодаря брату-ГРУшнику. И эта самая дама все еще бывает ошеломлена и в гневе (бессмысленном) голосит или произносит длинные речи, когда узнает: что спецслужбы пытают пленных; что приемные родители возвращают детей с изъянами; что кто-то сомневается в праве детей с синдромом Дауна на жизнь. Педагогическое образование? Однако.

Второй вопрос — к сюжету повести. Вот прояснилась интрига, финал — и оказывается, что четыре пятых произведения совсем не о том. Зачем было морочить голову такими разнообразными подробностями? Я с удовольствием читаю долгие истории о постепенном контакте с инопланетянами или жителями параллельного мира. Про общение с людьми, отстающими в развитии, или их обучение, тоже было бы интересно читать — но только в том случае, если бы вся эта информация пригодилась в финале и подводила к нему. А здесь пришелец мог быть
 Спойлер (раскрытие сюжета). Выделите мышью для просмотра.
 и гением с амнезией, и страдать раздвоением личности 
— все равно можно приделать ту же самую концовку. Автору хотелось привлечь внимание к важной проблеме? Получилось, но с обратным эффектом — лично у меня осталось раздражение, зачем вся эта психология-педагогика (даже если эти моменты отражены 100% точно), зачем постоянные подколки нынешнего и прошлых политических режимов? Мне книга нужна, а не авторская трибуна.

По поводу того, что главная интрига выболтана в процессе — не соглашусь. Столько всего упомянуто — и «Хищник», и АБС-овское слово «чушики» припутано, и самые разные теории выдвигаются — что внимание даже не зацепляется за еще одну идею. Зато потом появляется ощущение, что повесть писалась для полемики с упомянутым рассказом. Опять же, не засчитывается.

 Спойлер (раскрытие сюжета). Выделите мышью для просмотра.
 Ну и просто обидно за перерожденного Ася. Что же это за человек будущего? Понимаю — жестокий, бесстрашный, но в остальном — питекантроп какой-то. Или пародия на чокнутого спецназовца со съеденными войной мозгами — неуравновешенный, словарный запас = пять слов.  
Не то чтобы не верю, но после всего описанного — верить не хочу.

Итог: неприятная книга про неприятных людей. Надеюсь, в дальнейшем победят кыши и будет мир и спокойствие.


С уважением,
Антон Первушин

Гроза

Официальное заявление

Многие из моих друзей и читателей знают, что, кроме всего прочего, мы с Еленой elpervushina осуществляем предварительный отбор текстов из самотека, поступающего в журнал "Полдень, XXI век". Посему делаю официальное заявление. Ни я, ни Елена не имеем никакого отношения к появлению на страницах этого журнала рассказа Владимира Голубева "Наблюдатель". Мало того что в рассказе встречаются довольно смешные стилистические ляпы и перлы, так и по уровню рефлексии там сплошной детский сад. Но лично для меня препятствием к положительной рекомендации стала бы фраза, встречающаяся на первой странице. Это -- о космонавтах:  "Они -- боги, возносящиеся в небеса на ревущих носителях, к которым простым смертным запрещено даже подходить ближе трех километров. Они не боятся взлетать, полулежа на тысячах тонн жидкого кислорода и ядовитого диметилгидразина, горением которого управляют невероятно сложные системы, имеющие теоретически неустранимую (и весьма заметную) вероятность отказа". Знаете, дело даже не в фактических ошибках -- это фраза из тех, которые характерны для законченного графомана. Не понимаю, как Борис Натанович этого не разглядел. 
Гроза

Другая Россия. Дети против ОМОН?

Я все понимаю. Я сам местами демократ. А другими местами революционер. Но от это что такое? Это как понимать?! Кто вообще пропустил этого урода на "Марш"? Идите вы в задницу со своей демократией и со своей справедливостью, если вы считаете, что можно бросать детей на ОМОН.

Разгон демонстрации ОМОНом